Антихрупкая компания в хрупкой экосистеме
Если считать компанию частью экосистемы, состоящей из многих разнообразных элементов, то антихрупкие свойства каждого из них (или отсутствие таких свойств) в большой мере определяют антихрупкость самой компании. Она будет терять или приобретать в кризисе не только из-за своих внутренних качеств, но и из-за способности её соседей по отрасли, её сегментов рынка, её стейкхолдеров и прочих соединённых в её экосистеме акторов выживать и извлекать выгоды из катастрофических событий.
Раз так, то, допуская, что под разрушительным внешним воздействием экосистема может начать трещать и разваливаться, компания должна попытаться заблаговременно выяснить, в каком порядке (то есть, с каких именно элементов) и по каким причинам этот развал будет происходить.
Антихрупкость как сумма конкретных черт, располагая которыми компания не просто выдерживает кризис, но благодаря ему укрепляется и растёт, это отчасти её «врожденный» актив, отчасти – результат воплощения во внутренних процессах и поведении (стратегии) её знания о слабости и силе собственной экосистемы.
Такое знание может возникнуть у компании только из стратегического анализа и эвристического стресс-теста экосистемы, проводимых с целью выяснить антихрупкие качества её элементов и сформировать у себя «антихрупкость нужной конфигурации» – наиболее пригодную для конкретной экосистемы.
Для этого стратегического анализа (см. слайд) понадобится фреймворк Мура [1] и инструментарий корпоративного форсайта [2]. Стресс-тест элементов экосистемы для оценки потенциальных потерь и приобретений в случае катастрофы – это адаптация «к случаю» асимметричного теста Талеба [3]. Учёт результатов стресс-теста в стратегии компании – в части приоритезации внимания к различным элементам экосистемы – это интерпретация талебовской же «стратегии штанги» (the Barbell strategy), а в части выработки конкретных шагов (проектов развития), – прикидка компанией «на себя» и селекция многообразных идей по устойчивости и антихрупкости суммированных, например, у Ramezani [4].
Справиться с обезьяной
Сценарное планирование спасло Royal Dutch Shell в глобальных кризисах 1970-х, но, несмотря на это, не стало широко применяемым в мире стратегическим инструментом для обстоятельств, характеризующихся высокой неопределённостью.
***
Сценарное планирование – это технология учёбы у будущего. В неопредёленном бизнес-окружении более адекватного инструмента стратегического управления, думаю, не существует.
Сценарии органично встраиваются в процесс стратегического менеджмента, служа источником целей и секторов поиска для корпоративного радара инноваций, а также генератором критериев для оценки и селекции обнаруженных сценарно-разнонаправленных идей (см. слайд).
При этом практически ни у одной компании сценарного планирования как подпроцесса стратегического управления нет.
Для того, чтобы сценарное планирование создавало признаваемую его стейкхолдерами ценность, компании в каждый момент времени необходимо, во-первых, иметь и поддерживать в актуальном состоянии несколько (я бы сказал, 2-5) взаимоисключающих сценариев развития её экосистемы и, во-вторых, воспринимать их как равновозможные, равновероятные. Первая часть - проблема техническая, вторая - психологическая. И причина глобальной маргинальности сценарного планирования как процесса регулярного менеджмента, похоже, как раз в психологии.
Призванное снижать неопределённость, устранять стратегический ужас перед будущим, методически корректно реализованное сценарное планирование само вызывает перманентный управленческий стресс, передвигая перед ищущими однозначность менеджерами трёх-пятилетний временной фронтир, на котором расположены несколько альтернативных будущих, намеренно меняющихся так, чтобы всегда быть одинаково релевантными, одинаково вероятными, одинаково конкурирующими друг с другом.
Внедрить в компании сценарии ради борьбы с экспоненциально растущей внешней неопределённостью возможно, пожалуй, лишь победив свою внутреннюю обезьяну, то есть, осознав и преодолев страх перед сопутствующей корпоративному сценарному планированию неопределённостью внутренней, научившись в ней жить и работать.
Нулевой цикл
Кажется, мы с вами последние люди на планете, кто способен всерьёз относиться к романтизму, пусть даже из охранительных чувств – ведь он в наших личностях, сформированных, помимо прочего, советской (и постсоветской) литературной хрестоматией.
Фрейминг иногда перекидывает мосты между дисциплинами. Слушая на «Радио Арзамас» лекцию Андрея Зорина «Любовь, искусство и смерть: романтизм как мироощущение», я подумал, что отличным ответом на вопрос, который в очередной раз услышал, почему большие циклы конъюнктуры – волны Кондратьева – отсчитываются от 1785 года, и что происходило до этого, был бы рассказ о романтизме и его историческом контексте.
Романтизм, говорит Андрей Зорин, это культурная макроэпоха, возникшая в начале 18-го века из переживания европейскими горожанами своего разрыва с крестьянской жизнью, природой и определённостью будущего. Романтизм – это страх образованного жителя Парижа, Лондона и Гейдельберга перед личным одиночеством, неопределённым завтра и ограниченным сроком собственного бытия, и, вместе с тем, иррациональная воля вернуть Золотой век и утраченный «природный дом».
Романтизм, если смотреть на него через линзу стратегического анализа, – это «столетний» или «седой» тренд, разворачивающийся в категории социальных макрофакторов и длящийся дольше, чем, по меньшей мере, один цикл Кондратьева. В случае с романтизмом речь идёт о трёхста годах и пяти пронзённых насквозь кондратьевских волнах.
Романтизм – часть европейского Просвещения, которое всей суммой своих составляющих (в том числе и романтизмом) подготовило первый «официально зарегистрированный» цикл Кондратьева, а именно текстильную волну 1785-1845 годов. Иными словами, эпоху Просвещения можно воспринимать как квазиэкономический цикл адаптации и извлечения ценности из технологий городского университетского и прикладного образования, длившийся с первых десятилетий 18-го века до американской и французской революций. То есть, Просвещение сыграло роль «нулевого» цикла Кондратьева или просто было им.
Романтизм – один из трендов, сформировавших «нулевую» кондратьевскую волну. Большинство с ней и завершилось, но некоторые, включая романтизм, протянулись в далёкое будущее. Например, секуляризация, возникшая одновременно с романтизмом, и которая, кажется, теперь сменяется новой волной клерикализации.
Трёхсотлетняя романтика уходит. Её финал констатирует филолог и историк Андрей Зорин, и это вполне созвучно с ощущениями моего «внутреннего советского человека». Я убеждён, что никто больше не полюбит стихов. Никто не захочет погружаться в прозу о природе и детстве. Аксаков и Руссо будут забыты первыми. За ними последуют Лермонтов и Шиллер. Потом Набоков и Толстой. А превращение Пушкина (в этой части света) и Байрона (в той) в поводы для присвистывания и кручения пальцем у виска вобъёт последний гвоздь в крышку гроба романтической макроэпохи.
Но что идёт на смену? Станислав Лем писал, что мир романтизма нелоялен к своим обитателям, так как в нём воображение и воля постоянно бросают вызов разуму. Но сейчас воля уступает знанию – как заметил один мой думающий друг, а воображение сдаётся статистике. Новая культурная эпоха в этом смысле будет куда более лояльна к своим современникам, но хронологически это уже не про нас.
Волна Кондратьева как подсказка в стратегическом анализе
Ключевые слова: antifragility, applied science, bibliometrics, existential control, foresight, foresight methods, heuristics, k-waves, kondratieff waves, macro factors, panarchy, patent search, PEST, scenario planning, scenarios, strategic analysis, strategic management, technology foresight, TESP+E, uncertainty, VUCA, антихрупкость, библиометрика, волны кондратьева, макро-факторы, методы форсайта, неопределенность, панархия, патентный поиск, прикладная наука, прогресс, стратегический анализ, сценарии, сценарное планирование, технологический форсайт, форсайт, фреймворк, циклы кондратьева, эвристика, экзистенциальный контроль
Автор: Федор Рагин
Дата публикации: 30.11.2020
Лицензия: © Федор Рагин. Копирование, распространение или иное использование разрешается после согласия правообладателя.
Технологический форсайт в значительной мере утратил ценность - им нужно было заниматься в 2000 году, наблюдая за прикладной наукой. Новый уклад "расшифрованного, оцифрованного и дополненного человека" уже здесь, и для стратегического столоверчения на тему технологий будущего достаточно просто читать газеты. При этом есть все причины заниматься форсайтом бизнес-моделей 2030-х - про них известно лишь, что они станут следствием борьбы за внутреннюю эффективность после завершения экстенсивной адаптации продуктов и сервисов новой волны. У нас лет десять на размышления об этом.
***
То, что сейчас происходит в глобальном политическом пространстве, – это запоздавшая на двадцать лет реакция на технологические изменения 1990-х.
Для того, чтобы компании преобразовали новые информационные и коммуникационные технологии в продукты и сервисы, вытеснили старые технологии-субституты, достигли в экстенсивном росте насыщения и обратились к интенсивному источнику – внутренней эффективности, началав для этого преобразование своих бизнес-моделей, чтобы общество структурировалось как рынок этих новых продуктов и сервисов и приняло диктуемые ими новые нормы, потребовалось два десятиления. Политика сегодня фиксирует в законах и практиках технологическую доминанту прошедших 30-35 лет.
Но эта доминанта уже начала свой путь на периферию. Новый большой цикл конъюнктуры – VI волна Кондратьева – разворачивается вокруг технологий расшифрованного, оцифрованного и дополненного человека. Информационные и коммуникационные технологии прошедшей V волны переходят на вспомогательные роли. В технологическом центре следующих 30 лет – медицина.
(Есть какая-то дарвинистская ирония в том, что в середине пандемии коронавируса мы живем в политической системе, оптимизирующей себя под события двадцатилетней давности.)
В корпоративном форсайте поиск факторов, влияющих на экосистему бизнеса на 5-10-15-летнем горизонте, – почти что рутина. Невозможно говорить о сценарном планировании – главном инструменте форсайта – без макроанализа. Ещё пара десятков методов стратегического анализа внешней среды питаются эвристическими и статистическими данными о долгосрочных технологических, экономических, социальных и политических трендах.
Делать макроанализ внешней среды в контексте волн Кондратьева, на мой взгляд, хорошая идея.
Я уже писал о фреймворке TESP+E, в котором отражена последовательность «функционирования» кондратьевской волны – технологические изменения идут первыми, они вызывают смену бизнес-моделей, затем адаптируется общество и, наконец, макро-перемены закрепляются в политическом устройстве. При этом природные факторы (+Е) являются внешними, экзогенными, к «рукотворному» циклу Кондратьева, а технологические, экономические, социальные и политические – внутренними, то есть, эндогенными. Исследовать первые надо независимо от вторых, а вторые – в их последовательности (T-E-S-P) и взаимосвязи [1]. Это во-первых.
Во-вторых, волны Кондратьева частично спасают нас от главного врага стратегии – неопределённости тем, что они, по сути, календарь будущего, длящийся из прошлого приличной глубины: первый описанный большой цикл конъюнктуры датируется концом 18-го века.
Знать, что в 2020 (или чуть позже) мы вступаем в VI волну, посвящённую «дополнению человека» [2], и примерно до 2030 будем трястись на кочках экспансии нового технологического уклада, однако наше благосостояние при этом будет системно карабкаться вверх, а не системно падать, как это было последние десять лет, уже немало.
Знать, что компания и её экосистема в ближайшие десять лет будут подвержены наибольшим изменениям со стороны технологических факторов, и именно ими будет создаваться львиная доля ценности (а не экономическими приёмами типа наращивания эффективности бизнес-моделей, не социальным инжинирингом типа поведенческой экономики и не политическими мерами вроде антиглобализма), и соотвественно интерпретировать и приоритезировать релевантные макрофакторы – ещё важнее. Ведь так мы не попадём в когнитивную ловушку и не будем в длинном десятилетнем периоде делать центральными в наших сценариях развития внешней среды факторы яркие, но частные (например, санкции или смену покупательских предпочтений).
Знать, что с 30-х многовекторная «новотехнологическая» экспансия закончится, а главным генератором ценности и источником преимущества станет способность компании раньше других выковать внутренне эффективную бизнес-модель – полезно. Но ещё полезнее вспомнить Япа ван Дьяуна с его гипотезой, что на этом этапе кондратьевские волны «беременны» глобальной войной [3] и заранее подумать, какую форму может принять гипотетическая война времён «дополненного человека» и как компания может выступить её антихрупкой участницей и приобрести, вместо того, чтобы потерять.
Можно припомнить, что волна Кондратьева – это панархия [4], и у неё есть медленная и быстрая фазы. Медленная начинается с прикладной науки (Applied Science, AS), формирующей технологическое содержание новой волны (см. иллюстрацию). Наблюдать за ней можно из предыдущего цикла с помощью доказательных методов технологического форсайта (например, библиометрики или патентного поиска) примерно после первого десятилетия – когда экспансия заканчивается, уклад структурируется, начинаются точечные эксперименты с технологиями следующего уклада. Этот скрытый в предшествующей волне «научный» этап развития панархии приводит к технологическому рывку вверх новой волны (T), который затем переходит в экономическую адаптацию бизнес-моделей компаний для извлечения всей ценности из продуктов и сервисов нового уклада (E). На этом медленная фаза роста и эксплуатации заканчивается – на календаре VI волны это должно произойти в конце 2030-х. После этого – только вниз. Стартует быстрая фаза развития панархии – распад и кризис, выхолощенные технологии, корпоративные манипуляции потребителями и обществом в целом (S) – примерно до середины 40-х, затем политические манёвры и катаклизмы, удерживающие систему до прихода новой волны – всё, как сейчас, только с другим содержанием и на другом уровне.
Наконец, можно вглядеться в иллюстрацию и задуматься о драмах каждого из последовательных этапов кондратьевской волны – о конфликте технологий VI волны с бизнес-моделями, социальными нормами и политическими системами V волны (то, что ждёт нас в следующие десять лет), о столкновении бизнес-моделей VI волны с социальными нормами и политическими системами V волны (с примерно 2030 до приблизительно 2038), о войне социальных норм VI волны с политическими системами V волны (шестилетка 2038-2044) и о политических костылях при всемерном исчерпании ресурса в борьбе с системным кризисом (после 2044 и до VII волны). Люди 2050 года, будут, ухмыляясь, наблюдать за тем, как их политики с опозданием в двадцать лет адаптируют государства и международные отношения к технологическим переменам, на пороге которых мы сейчас стоим.
Упражняясь в корпоративном форсайте, поглядывайте на календарь Николая Кондратьева, пользуйтесь фреймворком AS+TESP+E и глубоко переживайте сменяющиеся драмы этапов развития панархии. Ведь, как утверждал Герман Кан, мысленное нахождение в будущем формирует эрзац-опыт, незаменимый для осмысленных действий в условиях неопределённости [7].
